Когда давным–давно, еще до вручения Риз Уизерспун, изобретения iPod и Джорджа Буша – младшего, «Мы выбрали жизнь, работу, карьеру. Мы выбрали семью, классный телевизор, стиральные машины, тачки, компакт-диск и микроволновые печи и т.д. Но не все. Я выбрал нечто другое». Музыку. Инструментальную, пост-роковую охренительную банду своих эдинбургских корешей, которые своим альбом «Uncertainly principle» заткнут за пояс заносчивые лейбловские группы нашего Большого королевского Брата. Под GASGIANT я травил легкие выхлопами, видел черно-белые сны, улыбался беззубым ртом. Жил?

...Иногда я сбегаю из своих каменных джунглей, пособия и молока в стеклянных бутылках на изумрудный холм, который мне в детстве показал отец, сказав, что он волшебный и что я пока у меня есть силы взобраться на него и посидеть на самой мягкой траве на свете, со мной ничего не случится. И вот я здесь, спустя тысячу триста восемьдесят четыре выпуска спортивных скачек, двух отсидок и тонны никотина, смотрю на пожухлое поле внизу себя и на мрачное, как лица таксистов, небо над своей головой. Я слышу... легкую, но в тоже время грустную гитарную мелодию. «So sorry» вторят мне Gasgiant. Да, мне очень жаль... Правда, отец. Я виноват. Я делал вид, что не вижу как стареют твои глаза, меняя цвет с голубых на бесцветные мертвой форели. Прости, что не ты учил меня водить машину, а вор-рецидивист, за которого Королева–мать отвалила не одну тысячу фунтов, прости, что сделал все так, что тебе было стыдно смотреть соседям в глаза. Прости, что я не пришел к тебе в больницу, я просто встретил Эллис. ну, помнишь, мы вместе с ней учились в начальной школе, так вот она тогда работала медсестрой, и я... Черт, когда она закончила «осмотр», и я весь взмыленный и измочаленный помчался к тебе в палату... Я помню плохо отстиранную простынь, под которой лежало что-то небольшое и скрюченное. Прости...

...А в колонии для малолеток я познакомился с итальяшкой Марчо, бреющимся заточенной рукояткой расчески и готовым убивать за шоколадный батончик. Мы все звали его «Loveboy», и он таким и был. Порочный ангелочек, сдавший крылья в ломбард за дозу, он обожал ночью в камере танцевать под гипнотические, как его глаза, гитарные, размеренные риффы и сновидческие сэмплы, рисуя в темном спертом воздухе пальцами картины Сицилии, на которой он не разу не был, карт хранилищ банков, которые он никогда не ограбил и образы женщин, которых он ни разу не соблазнил. Этот милашка чистил зубы, разбавляя пасту майонезом, «для большего блеску» и любил в столовке тыкать в уши других заключенных своей вилкой...

...На мой ботинок прилип желтый лист, и я сразу вспомнил «Agnes»... Ты не любила цветы, но за букет из мертвых листьев с сентябрьских деревьев готова была целовать мои потрескавшиеся губы вечностями. Построковой гитарной стезей ты вела меня по заветным тропкам – линиям своей жизни на ладони, я был умиротворен и думал, что саундтрек нашей любви – это мягкая и чарующая мело... Оооо! Потом ты толкала меня в спину, и я налетал на острые камни лжи, торчащие под листьями папоротника. Кожа трескалась, струилась кровь, громко и резко бас вкупе с гитарами безжалостно, как живодер, раздирал мою душу. Я безмолвно кричал от боли твое имя, а потом ты обнимала мою голову, собирая пинцетом мои слезы и помещая их в фиолетовую пробирку, и я снова подпадал под обволакивающую музыку твоих чувств, стараясь не замечать бередящих затянувшиеся коркой ранки слегка нойзовых шумов – термитов, разрушивших эффективней гексогена наше общее счастье. Эх, Агнесс, Агнесс... Где же ты теперь? Чьи слезы добавляешь на этот раз в виски? Какое желание загадываешь, сдувая с тонких пальцев упавшую ресничку?

...В голове опять устроили ток-шоу призраки прошлого. «Aloha», - говорю я им. Давно не виделись, минималистично льется музыка, ненавязчивые гитарно-басовые перепады помогают полностью окунуться в атмосферу прошлого. Такого уже ненужного и глупого. Пришло время похоронить вас, как старого Скупи, которого сбила машина, как бабушку, подавившуюся за завтраком яичной скорлупой, как отца, сердце которого устало сражаться, как друга Тимми, упавшего с крыши, как многих других, которые не оставили меня одного и клекают, как наглые чайки, мешая моим мыслям. В медленном перебирании струн я слышу старинный хит 60-х из музыкального автомата в закусочной «У Джека», что – то там о «непутевых спутниках в купе», о вас, мои дорогие. Вам пора перебираться ближе к Стиксу. Сайонара...

...Я не любил школу, рассадник педофилии, розг, легких и не очень наркотиков, злобных учителей и никому, кроме департамента образования, не нужных предметов. Тимми, до того, как попытался полететь без крыльев, всегда говорил мне, что «Math4stupid», что жизнь нельзя прожить по чудной формуле, что в ней не три, а тридцать три неизвестных, а коллизии ее будут пострашней всяких синусоид. Единственно, что роднит математику с человеческим существованием, Тимми, я понял не так уж давно, это то, что события могут развиваться медленно, линейно завлекая тебя в умиротворяющий саундскейп, и уже потом кривая жизни резко пойдет вверх, ошеломляя барабанными и молниеносными показателями, сползая снова в минор, теряя столь необходимые нам годовые проценты...

...А у вас когда-нибудь бывало такое чувство, будто бы этот песок, который сочится сквозь ваши руки, никогда не осядет на берегу, а так и будет песчинка за песчинкой струится по воздуху. Плачет скрипка, грустный, очень грустный доносится гитарный звук, пришел странный момент, период «Coppafeel». Под эту мелодию я могу бесчисленное множество раз наблюдать за тем, как машины сбивают Дэни Лавана, как набухает капля ржавой воды в старом кране и как розовый закат окутывает город. Это мелодия неумолима прекрасна, и я так бы хотел услышать ее на своих собственных похоронах, но это невозможно, ведь этот песок никак не хочет остановиться и все льется и льется, не достигая земли...

...Однажды мне приснился странный сон, в котором пуля, выпущенная из указательного пальца, достигла своей благой цели... Сердце в красивой деревянной рамке перестало дышать... Цветок в вазе манил своей похотью... В уголках губ схоронились сказки Весны... Слова предали Время в песочных часах... Дрожащие обрывы обнаженных нервов... Бисер, спрятанный на дне тайны, окутан Вьюгой... Жизнь встретила Смерть и озадачила вопросом: «Зачем»? «Opium» в бархатной черной маске берет меня с собой в медленное величавое путешествие, мы парим над ватными облаками, релаксирующие звуки, именно под эту музыку Бог, наверное, принимает ванну. Ха! За это мысленное богохульство потоками агрессивного воздуха, в котором нашлось место буйству яростных пост-роковых звуков, меня относит назад, и я кувыркаюсь, смеясь, задевая спящие звезды. Опиум и эйфория настигают меня, будто надев на лицо кислородную маску, и я уже привычно погружаюсь в диковинный мир театра жидкого эфира, в котором вечная осень, Агнесс и... Отец бурчит что-то неразборчивое, время, не выдержав предательства, уходит прочь... Я снова один, а в голове в прайм-тайм снова запущено ток-шоу моих потерянных призраков...

...Я врал, когда говорил, что люблю уже на втором поцелуе... Врал, когда обещал намазать тебе ржаной хлеб лунным мясом, но такова моя натура. Я люблю делать людей счастливыми на словах. Поначалу я плавно и несмело говорю то, что вы хотите услышать, мне вторят гитары, а уж потом, когда вы доверчиво и преданно начинаете смотреть мне в глаза, я обрушиваю на вас шумный роковый ливень. Да, это моя жизнь, мой «Slo-core», вдумчивый, эпохальный, усыпляющий ваш эгоцентризм повторяющими риффами и добивающий фееричными барабанными соло, и все убыстряющимся ритмом. Да, детка, когда надо, я могу ускориться! Интригуя почище лас-вегаского мага, я заставляю слушать вас долгое басо-барабанную партию, чтобы, нет! Вы опять ошиблись, кульминаций не будет, вместо нее снова барабаны и гитарный рефрен, мой кор, и я по новой закольцую вам правду, верней то, как вы ее себе представляете...

...Подул ветер, такой, какой бывают только в Шотландии, странный, не холодный и не теплый, отстраненный, как мои друзья. Они - народец сам в себе, «Are we all in?», да, именно так, брат. Послушай сам: нас не слышно, пальцы еле слышно касаются струн, в сэмплированном эхе слышится великолепие нашего былого юного величия, мы несмело смотрим в глаза собеседника, боясь удара. Большую часть жизни мы проводим в двигательном анабиозе, вроде как ходим, но спим внутри. Каково это, когда спит твоя душа? Что может разбудить твою душу? Кто мы? Спроси любого из наших, и он тебе ответит так: «Просто возьмите самые грустные ноты на свете, добавьте грусть как философию жизни, и сыграйте это, будто завтра экзистенциальный атомный взрыв, вот что такое мы и наша душа»...

...Я сжег все старые фотоснимки и мне пора двигаться дальше... Если бы я мог засунуть свой «zippo» к себе в башку и поджечь еще и эти чертовы голоса! Они снова завели свою заунывную волынку. Как будто обкурившейся трубочист фальцетом завывает в трубу. Черт те что! «Untitled». Что?! Решили поиграть со мной? Меня не обманешь! Теперь в этих риффах нет привычной легкости и меланхолии, они немного пугают... Как сцена в душе старика Альфреда... Но я вас раскусил, я вижу тебя, в дебильном красном колпаке, раскачивающегося на ржавых качелях, я щас доберусь до тебя, до этих бубенчиков на твоем головном уборе, все расплывается... Опять отец, флэшбек, бубнит, Агнесс, мокрый лист на ботинке, флэшбек, звук, будто по телу бабочки пропустили ток, флэшбек... Я уже близок, близок!